Окно (эссе про то, что мы видим и чего не видим)

Забывается почти все. Слишком коротка, оперативна и прожорлива наша память. Быстрее всего она перемалывает то, что мозолит глаза день за днем. Изменчивую поверхность окружающего мира, по которой взгляд скользит не испытывая сопротивления. Без трения смотрения.

Остаются вычурные картинки, образы, лишенные подобия, прорехи — то, обо что взгляд спотыкается, от соприкосновения с чем высекает искру или куда проваливается. Какая-нибудь выпадающая из окружения деталь, которая необъяснимым образом детонирует от взгляда, наделяется оправданием и смыслом: царапина какая-нибудь на двери, фотография, дурацкая надпись в лифте, дырка в стене. Или окно. В окно всего легче проваливается взгляд.

Во всех моих жилищах были окна. Дом – это окно. Все остальное, из чего состоит дом – стены, пол, потолок, дверные проемы, шкафы, столы, книжные полки, засохший веник в цветочной вазе – все это лишь непомерно разросшаяся рама для окна. Скажи мне, на что ты смотришь каждый день из окна, и я скажу кто ты. У каждого человека есть окно, через которое он смотрит наружу. Даже если у него нет дома.

Отсутствие дома есть, в некотором роде, вырожденный случай окна без рамы, сплошного сферического окна, в которое человек выпадает весь, целиком. Проваливается как улитка в свою скорлупу. Потому, что вместо дома его окружает «идея дома», подобная пустой скорлупе, и ее носитель сам рано или поздно делается рамой своего собственного окна, выворачивается наизнанку, начинает чревовещать, проповедовать, а то и превращается во что-нибудь этакое: в мохнатый шар, розовую пирамидку, Льва Толстого или всепроникающее реликтовое излучение. Иначе нельзя. Окно без рамы — открытый во все концы безграничный мир – непереносимо для человеческого существа. Нам нужен дом, граница, точка опоры, чтобы с помощью привычных ухищрений  подцепить и вернуть обратно провалившийся в картинку за окном взгляд. Примерно так, как достают багром утонувшее в колодце ведро…

Шломина,6   Шломина,6

Я не могу вспомнить рисунок на вылинявших обоях в безлюдной, вымершей коммуналке в центре Москвы, где мне довелось жить пятнадцать лет назад, но я отлично помню вид из окна. Ничем не примечательный вид: засиженый домами-пенсионерами герметичный двор, полуживые тополя и сухая, крепкая как бетон, без единой травинки земля, на которой летом спали бомжи. Такая пыльная, уютная, с мелкими осколками гравия. Из окна невысокого второго этажа я часто видел, как униженные и оскорбленные пропивали на скамейке скудную дневную выручку, а потом вяло бранились в тени. Солнце обходило этот двор стороной. Вечный древесный полумрак и беспросветное лето. За два года я ни разу не видел в этом окне зимы. Мой взгляд просто отразился от ее поверхности и просквозил куда-то дальше.

Потом я много лет жил в съемных квартирах. Хозяева этих помещений, как правило дети прежних жильцов, по своему обыкновению, вежливо умалчивали о том, куда подевались старики. Хотя, что постыдного в смерти? От стариков оставались въевшийся в стены запах лекарств, наскоро перебитый хлоркой, закатившаяся под скрипучий комод склянка «корвалола», мятые рецепты и раскрашенная фотография с фигурной кромкой между книгами: пухлая улыбчивая тетка в панаме на фоне пальмы и подпись «Гагра. 1957 г».

И еще от них оставался вид из окна. Этот вид ни с чем не перепутаешь. Абсолютно бессмысленно скрывать от новых жильцов смерть прежних. Ее выдают окна. За долгие годы глаза людей вычерпывают содержимое окна и после их смерти пейзаж словно дервенеет и блекнет, как вытоптанная земля. И пока новые хозяева не перекопают ее своими взглядами, она пребывает в оцепенении и не дает ростков живой истории иных людей. Но стоит вам обратить на что-то внимание, освоиться, как взгляд ваш потеряет легкость, сам собой провалится в оконную раму и будет падать туда, пока не упрется во что-нибудь, принадлежащее лично вам, и никому кроме вас не интересное, а потому и невидимое. Это всегда получается само собой. Иногда сразу, но чаще на взращивание вида из окна  уходят месяцы, а то и годы. Впрочем, говорят, некоторым людям свойственно вообще не замечать окон. Но лично мне такие не попадались. А если и попадались, то не запомнились.

По опыту, формирование персонального вида из окна, скажем, второго этажа требует много времени и усилий. Взгляд обитателя нижних этажей чрезмерно приземлен. Снизу слишком много деревьев, скамеек, людей, машин и прочих незначительных подробностей. В этой переменчивой массе взгляд с трудом уловляет константы, за которые может зацепиться. Не хватает неба. И шторы, необходимые внизу, конечно, многое заслоняют. Такой вид из окна — как густой,  мясной натюрморт с дичью, посудой, тряпками и грудой овощей. Он шумен и конкретен, как простодушная селянка или рыночная торговка.

Пироговка.   Большая Пироговская, 29/31

Одна из моих съемных квартир была как раз на втором этаже в дипломатическом доме на  Большой Пироговской улице. Так себе дом. И квартира под стать дому – темная, продолговатая нора без признаков жизни. До меня в ней несколько месяцев обитал какой-то стерильный «экспатриот», который выхолостил и саму квартиру, и вид из окна. Но, примерно через полгода, в окне все-таки обнаружилось нечто живое. Зимой, из крючковатых древесных веток вылупился придорожный фонарь. Каждую ночь лысые сучья, ловко дирижируя его оранжевым сиянием, устраивали мне персональное шоу. Стоило опустить голову на подушку, как яркий свет фонаря начинал елозить по глазам, не давая заснуть. И все сразу встало на свои места: жилплощадь явно истосковалось по общению. Главное здесь было не переставлять диван. Впрочем, если бы диван стоял в другом углу, эта зимняя берлога придумала бы другой способ установить отношения с новым жильцом.

Обитателям верхних этажей тоже требуется немало времени для обустройства своего пейзажа. Тут проблема в другом. У них вид из окна как будто лежит на поверхности. Панорама лишена деталей, она всеобща и безлична. Она холодна,  прекрасна и недоступна. В ней слишком много неба и слишком мало земли. Ей можно любоваться, гордиться, восторгаться, поклоняться, как поклоняются величию и безупречности античного мрамора, но ее нельзя любить. В сущности панорама мертва. В том же смысле, в котором мертвы огонь в камине, писклявая  вода в водопроводной трубе или всклокоченное небо над Москвой.

Бэтмен.   Бэтмен с площади Гагарина.

Легче всего мне давались отношения с окнами на седьмом или восьмом этажах. Восьмой этаж равно далек от земли и от неба, поэтому белый шум мелких дворовых деталей не замутняет общую картину, а небо не вырождается в панораму, гармонично заполняя  собой промежутки между строениями. Например, с восьмого этажа моего жилища на Ленинском проспекте открывался прекрасный вид на площадь с торчащим посередине Гагариным и шумный поток машин. И то, и другое радовало меня несколько недель, но суть этой квартиры открылась лишь тогда, когда я увидел «бэтмена», в которого ночная подсветка превращает по ночам угловатого, стального истукана. Маленький, десятисантиметровый «бэтмен» каждую ночь стоял на ржавых перилах балкона, как несуразный сверкающий идол. Ну скажите, у кого еще на балконе жил огромный монумент? То, что на площади собственного имени стальной Гагарин работает, а в моей квартире живет, я понял, когда в приоткрытую балконную дверь увидел, как он беседует на перилах с жирным рыжим котом, что вечерами по-соседски захаживал к нам и, конечно, разбирался в обитателях моей квартиры гораздо лучше меня. И вот, что я вам скажу: в таких вопросах котам следует доверять. В конце концов, именно кот видел, как задыхаясь, из последних сил полз к пузырящейся дермантиновыми «ромбиками» входной двери навстречу неторопливым санитарам скорой помощи прежний жилец – героический в прошлом старик, летчик-испытатель (ящик с его бурыми от времени военными фотографиями я нашел, когда разбирал «хозяйский» хлам на антресолях).

Две трубы.   Две трубы на Комсомольском пр. 36

Или вот трехкомнатная коммуналка на Фрунзенской. На последнем, тоже восьмом этаже. С говорящими голубями в стенном шкафу и метафизическим «хозяином», который имел привычку, под видом несуществующего сквозняка, неожиданно заглядывать в комнату,  хлопая входной дверью. Обычно он проделывал этот фокус, когда у меня в гостях был кто-то, оказавшийся в этой квартире впервые. Так «хозяин» знакомился с новыми людьми. Бывало пришелец чем-то ему не нравился. Он давал мне это понять, устраивая мелкие пакости: то ключи спрячет, то воду в коридоре нальет. В конце концов мы с ним поладили. По праздникам я оставлял для него рюмку водки или блюдце с молоком в темном углу за газовой плитой.

Так вот, из окна моей комнаты в этой удивительной квартире открывался по-своему прекрасный вид на какие-то заводские общаги, кирпичные пятиэтажки, чахлый сквер и ветшающие корпуса неработающего завода. Где-то вдалеке за всем этим угадывалась река, а за рекой — две высокие полосатые трубы ТЭЦ. Взгляд цеплялся за них, застревал, блуждал, путался там в любое время года, чтобы навсегда заблудиться в двух трубах… заблудиться в двух трубах ландшафт с географией где-то тут поселились заблудшие между просто домами  просто настолько проще некуда проще беда гениально туп кто все это поймет зарисует запишет вычислит фазы роста безразмерной рептилии заснувшей над головой ее страхи вздохи по бесстыдному брюху раскинувшейся каковой ангелы мечутся перед грозою как блохи… Из труб валил в московское небо пар, который поднимаясь выше и выше становился облаками, темнел по краям к вечеру, розовел утром, полыхал молниями в непогоду.

Набор кургузых индустриальных строений, две полосатые трубы вырабатывающие облака, небо над Москвой, своей нелепостью подобное опрокинутой вверх тормашками московской архитектуре – удивительно, как все это умещается в  оконную раму. Еще более удивительно то, что из окна соседней, через стену расположенной комнаты та же самая картина виделась иначе. Но там жили совершенно другие люди. И это уже совершенно другая история.

Михаил Косолапов

(журнал «Крокодил», 2006)

Tags: , , ,